«Не буди, сука, ни хуя нет!»

И тогда я снова плакал, ел суп, мне было жалко себя, я не мог решиться – замочить козла, там, или собаку. Но потом, когда я решался, Графу было уже не до козла, и не до собаки. Ему надо было «подавай человека». Да, блядь, «подавай человека»! А я, разве я мог решиться на «подавай человека»? И мною овладевал черный сплин. И я просто садился на стул, мягко размышляя о том, что пора бы вписаться, например, в какую-нибудь традиционную религию.

Так однажды я и пришел к Графу и сказал:

– Все, – сказал я, – Граф, пиздец. С меня довольно. Если я не могу убить зверька, а, тем более, сапиенса, значит мне этого и не надо.

– Чего-чего? – выпучил зенки Граф.

– Ну, понимаешь, если проще, то, значит, мне нужна какая-нибудь ненасильственная религия.

Граф долго и задумчиво жевал, обсасывая какую-то куриную ногу, а потом сказал:

– Ну ты, чегой-то, это, ты же мой друг. Ты же, в конце концов, ты же не просто человек…

– Вот именно! – вскричал я, не дав ему докончить. – Эх, а был бы я просто человек!

Граф долго молчал, сутулился, играл с куриной ногой и наконец сказал:

– Ладно, завтра я помогу тебе обрести контур.

«Неужели и вправду завтра я наконец стану просто человеком?» – радостно подумал я.

– Да, блядь, – сказал Граф, ухмыляясь мне в глаза и словно бы читая мои мысли.

На следующий день мы выехали рано утром. Мы взяли с собой бутерброды с колбасой и отдельно, в хрустящей бумаге, сыр. Также у нас был с собой маленький ржавый термос. Мы вышли на станции пригородной электрички под странным названием «Бундестаг». Светило солнце. Ветер переменил свое направление и облака плыли с запада на восток. Они доплывали до середины неба и вдруг, как-то странно, штопорообразно поднимаясь, меняли свой путь и плыли снова, как и вчера, с востока на запад, словно бы поверх самих же себя, плывущих с запада на восток. Я шел по тропинке, задрав голову и не переставая изумляться этим двоящимся, противоречивым небесным движениям.